За Штирлица Юлиан Семенов пострадал

Юлиану Семенову – писателю, придумавшему Штирлица с его «Семнадцатью мгновениями весны», – в эти дни исполнилось бы 80. О его книгах, женщинах, связях с КГБ нам рассказала его дочь Ольга.

Ольга давно живет в Париже (она вышла замуж за француза), но связи с Родиной не теряет. То книгу в серии ЖЗЛ про отца, Юлиана Семенова, напишет, то в сериале снимется.

В «Исаеве» она сыграла роль контролера Гохрана Марии Козловской. По ее признанию, играла с огромным удовольствием. Во-первых, потому, что у режиссера Сергея Урсуляка, с которым училась в Щукинском. Во-вторых, потому, что получилось таким образом зрительно воспроизвести свою связь с отцом.

По мнению Ольги, «Исаев» получился «уважительным», произведения Семенова даны там чуть ли не дословно. А вот с фильмом «Семнадцать мгновений весны» все было не так.

– Фильм проходил цензуру по всем правилам тогдашней действительности, – говорит Ольга Семенова. – Отцу «наверху» навязывали какие-то сцены, всячески усиливали роль Центра в этом фильме, и ему ничего не оставалось делать, как дописывать целые куски. Вообще, «Семнадцать мгновений весны» отняли у отца много нервов. Отношения с режиссером картины Татьяной Лиозновой были просто чудовищные.

Лиознова настаивала, чтобы Штирлица играл Арчил Гомиашвили. Отец кричал: «Посмотри на его профиль! Разве это арийский нос?!» Именно папа отстоял Тихонова, и оказался прав. Но нелепую сцену встречи Штирлица с женой Лиознова вопреки мнению отца оставила в фильме, и папа потом долгие годы выслушивал ехидные реплики контрразведчиков: «Ну что это за сопли в сахаре вы там развели?..»

– Вашему отцу не казалось странным, что у Штирлица и в книге, и в фильме нет женщины? Сколько анекдотов на эту тему породила молва!

– Однажды один монах проникновенно сказал мне: «Какого потрясающего героя придумал ваш отец – это же образец 20-летнего схимничества!» (Смеется. – Прим. И. Е.).

Папа, конечно, понимал, что личная жизнь Штирлица выглядит странноватой, но любовницу для нашего разведчика не пропустила бы цензура. В более позднем романе у Штирлица уже появляется подруга, они с ней сходятся благодаря общим политическим взглядам. Но в биографии Штирлица папу больше всего интересовал не сексуальный аспект, ему было важно рассказать, что он – сын профессора-меньшевика, потомственный интеллигент, который горячо любит свою Родину и который потом горько за свою любовь расплатится. Я очень надеюсь, что когда-нибудь будет экранизирована последняя книга о Штирлице – роман «Отчаяние» – это о послевоенном периоде жизни Исаева.

– Ольга Юлиановна, многие поговаривают, что свои романы Юлиан Семенов мог писать и легко экранизировать благодаря «особым отношениям» с КГБ. Так ли это?

– Папа с Комитетом не сотрудничал. Более того, как многие нормальные люди в те годы, он панически сторонился этой организации. Работая над своими романами, папа вынужден был писать письма высокопоставленным кагэбэшникам: «Тов. Семичастному… Прошу разрешить работать мне в архиве...» И, несмотря на эти просьбы, с трудом попадал в архивы, а если попадал и делал там какие-то выписки, то на выходе тетрадки у него отбирали. Все изменилось, когда председателем Комитета стал Андропов. Юрий Владимирович был либералом и сразу сказал папе: «Мне нравится то, что вы пишете. И я вижу в ваших книгах наши «уши», абзацы, искромсанные нашими костоломами...»

Мы не дружили семьями, о чем я сожалею: Андропов был закрытым человеком. Но папа звонил ему, когда хотел, и довольно часто встречался.
Андропов пытался притянуть на свою сторону интеллигенцию. Целый отдел в Комитете встречался с режиссерами, писателями, актерами, выслушивал их мнения насчет приватизации, хозрасчета. Но, увы, Андропов ничего не успел из задуманного сделать – слишком рано умер. Должна вам сказать, что его смерть Юлиан Семенов перенес тяжело, и это был траур не по покровителю, а по другу.

– Ваш отец никогда не хотел уехать из страны?

– Только однажды. Он выпустил в свет антисталинскую вещь «При исполнении служебных обязанностей» – книгу о полярных летчиках. И тут сваливают Хрущева, начинается застой… Папа понял, что работать теперь будет сложно: запреты, цензура. Тогда-то он и озвучил свое желание уехать из страны. На что мама ему сказала: «Юличка, для кого же ты там будешь писать?». И он задумался, потому что всегда говорил, что писатель тогда и существует, когда знает, что его книжки читают. Он остался.

Когда к власти пришел Андропов, папа успокоился – стал выезжать в длительные командировки за рубеж. Там он собирал материалы для будущих книг. Напитавшись за границей либеральных идей, возвращался на Родину и принимался их пропагандировать. Он очень рано понял, что развал СССР неминуем. Еще в 70-м году в романе «Бриллианты для диктатуры пролетариата» папа предсказал: «Россия изрыгнет большевизм, столкнувшись с экономическими трудностями, и окажется окруженной враждебными государствами на Востоке и холодным неприятием Запада». Эту мысль, кстати, удалось передать в сериале «Исаев».

 – Дар пророчества касался только страны, или ваш отец предсказал и собственное будущее?

– Папа знал, что умрет рано и что причиной будут плохие сосуды. Когда-то раннюю смерть ему предсказала цыганка. А однажды зимним вечером к нам на дачу приехала пара. Муж – веселый итальянец, жена – красавица Маргарет. До замужества она долгие годы была подругой Фиделя Кастро. Помню ее руки с дорогими украшениями. Она сняла тяжелый золотой браслет и подарила моей маме. А мама в ответ преподнесла серебряную брошь в виде бабочки.

– Ваш отец был ярчайшей личностью. А какой поступок ярче всего характеризует Юлиана Семенова?

– Таких поступков много. Когда началась война, 10-летний Юлик забросил учебник немецкого на шкаф и заявил, что язык врага учить не будет. Его мама была в отчаянии, в школе учителя возмущались, но сломить железную волю ребенка никто не смог. В 44-м году он собрал вещички и сбежал на фронт. Его сняли с поезда и вернули домой. Наверное, он сбежал бы опять, но наступил май 45-го, и друг его отца, полковник Лесин, забрал его с собой посмотреть на разрушенный Рейхстаг. Папа вспоминал, что, глядя на покореженную свастику, он испытал абсолютное счастье.

Шли годы, характер отца шлифовался. Маленьким он мечтал быть дирижером. Часто запирался в комнате и размахивал руками. Потом он стал подумывать об артистической карьере. Но когда подошло время получать образование, выбрал Институт востоковедения, где познакомился и подружился на всю жизнь с Евгением Максимовичем Примаковым. В 1952 году моего дедушку – убежденного коммуниста – посадили в тюрьму по 58-й статье. Для папы это было настоящей трагедией. Его заставляли отречься от отца – он не отрекся. Его выгнали из комсомола, грозили исключить из института. А он разгружал по ночам вагоны, чтобы заработать отцу на передачу. Участвовал в страшных боксерских поединках, когда против него ставили более сильного и мощного спортсмена – для зрелищности.

– Ему потом часто приходилось драться в жизни?

– Он был страшным драчуном! Достаточно было в папином присутствии обидеть кого-нибудь из его товарищей – и тут же следовал молниеносный удар. Ему было уже немало лет, когда он шел с моей сестрой по дачному поселку, а навстречу банда 20-летних пацанов. Чтобы произвести впечатление на мою красавицу-сестру, парни стали задевать отца. И он – 50-летний! – встал в боксерскую стойку!

– Ходят легенды о том, какому числу людей помог ваш отец.

– Какие-то истории я продолжаю узнавать даже сейчас, спустя годы. Недавно полпред ЮНЕСКО, замечательный поэт Олжас Сулейменов, рассказал мне о том, как в середине 80-х у него возникли большие проблемы с властью. Сулейменова могли посадить. В Союзе писателей все ополчились на него, нападки были безжалостные. Тогда-то публично и выступил Семенов: «Олжас – он как алмаз, и грязь к нему не пристает». И еще отец добавил: «Тебя могут сейчас посадить в тюрьму, поэтому поезжай-ка прятаться ко мне в Мухалатку на дачу». И Олжас поехал, затаился на нашей крымской даче, а через некоторое время добрые друзья папы из контрразведки дали знать: страсти в ЦК улеглись – Олжасу можно возвращаться. Вот такая позиция – спасти друга, отстоять, несмотря на общее мнение, – характерна для отца.
Когда папа узнал, что художник Михаил Шемякин, выставленный из Советского Союза, умирает от тоски по Родине, тут же принялся добиваться разрешения на его приезд в Москву. И добился!

– Точно так же Юлиан Семенов добился и разрешения для приезда в СССР главаря мюнхенской мафии Фимы Ласкина.

– Папа не любил бандитов, но когда в Германии увидел несчастного Фиму Ласкина, который кидался ко всем приезжающим из Советского Союза, чтобы только поговорить о России, он его пожалел. Ласкина заела ностальгия, он мечтал побывать на Родине хотя бы в качестве туриста. Все обещали ему помочь, и никому этого не удавалось. Даже могущественному Иосифу Кобзону. А папа доказал, что Фима Ласкин не очень плохой человек, что он любит Родину. И власти дали добро на его приезд в СССР.

– Злые языки поговаривали, что Семенову помогал всесильный тесть – автор советского гимна Сергей Михалков.

– На такие слухи сам Михалков отозвался ехидной строчкой: «Ах, какая благодать кости всем перемывать!». Моя мама действительно дочь Натальи Кончаловской и падчерица Сергея Михалкова. Тесть и теща сразу полюбили Юлиана Семенова, прежде всего, как искрометного, обаятельного, талантливого человека, который становился душой компании даже в их знаменитом доме. Но говорить о том, что родители жены как-то его поддерживали, нельзя. Мама и папа поженились молодыми. Они тогда усердно демонстрировали свою самостоятельность. И даже в долг у родителей денег не просили. А жили-то впроголодь! Варили пачку пельменей на двоих – и все. Иногда мама придумывала себе «голодные дни», говорила, что жутко растолстела, и отказывалась от еды. Только спустя какое-то время папа понял, что она хитрит, чтобы ему больше досталось.
Я спрашивала на тему «помощи автора гимна» мнение своего кузена Никиты Михалкова, и он мне повторил то, что я и сама хорошо знала: «Запомни, – сказал Никита, – твой отец добился всего в жизни сам!».

– Подозреваю, что даже такой теплый домашний очаг не был в жизни Семенова главным?

– Папа говорил, что каждый писатель должен быть, прежде всего, бродягой. Он и был бродягой – исколесил весь мир. И, конечно, в нем была жилка авантюризма.

– Могу себе представить, что происходило в вашем доме в день возвращения Юлиана Семенова из командировок.

– О, это был праздник! Квартира превращалась в туристическую лавку – сувениры, подарки валялись повсюду. Дом тут же заполнялся людьми, звучал раскатистый папин хохот. Как умел смеяться он – так никто не смеялся! Это был смех Гаргантюа и Пантагрюэля, вместе взятых!

– Ну а система воспитания хоть как-то вкраплялась в эту атмосферу праздника?

– Папа был феноменальным педагогом. Он никогда не говорил: девочки, ко мне пришли друзья, быстро по своим комнатам! Мы оставались в компании взрослых и слушали антисоветские анекдоты, неприличные словечки, откровенные истории. Спиртное лилось рекой. Слушая Ролана Быкова, Эльдара Рязанова, Льва Дурова, Пугачеву, Винокура, Поженяна, Сулейменова, мы с Дашей и формировались как личности. Спасибо папе за такую педагогику.

Впрочем, его излишний либерализм принимали далеко не все. Папина мама – БаГаля – старая коммунистка, педагог с многолетним стажем, категорически отказывалась понимать, как папа может меня, 5-летнюю девочку, учить резаться в «дурака». Бабушка говорила: «Мальчик, это не педагогично, это азартные игры, девочка должна играть в “ладушки”». А папа весело отмахивался.

Отец нас приучил и к пробежкам. Он говорил, что пробежка важна не как спорт, а как фактор преодоления самого себя.

– А правда, что ваш отец «срисовал» собственный мужественный образ с Хемингуэя?

– Папа открыл для себя Хемингуэя в середине 50-х. А мужественным человеком, как я уже говорила, проявил себя еще в детстве и юности. Но, конечно, он преклонялся перед личностью Хемингуэя, перед его талантом, перед методичностью работы. У Хема было правило – писать не меньше 500 слов в день. Папа взял себе в обязанность 10 страниц. Папу подкупала литературная честность Хема, его простой телеграфный стиль. «Он пишет без наворотов», – объяснял отец. Папа и Хем были людьми одной крови. Хотя – врать не буду – бороду папа отпустил именно «под Хема».

– Сожалел, что не успел познакомиться со своим кумиром?

– Невероятно! Поэтому приложил все усилия, чтобы повстречаться с вдовой Хема. Мэри сразу поняла папу и полюбила. Она приезжала в Россию, они вместе охотились на Волге. Она ему поверяла такие секреты из жизни Хемингуэя, которые никому никогда не рассказывала. Мэри даже помогла папе напечатать «Петровку, 38» в Штатах.

– Папа не ставил Мэри в пример вашей маме: «Вот идеал жены!»?

– Безусловно, ставил. Мэри действительно была идеалом жены художника. Быть спутницей одаренного человека – это крест.

Мэри пронесла этот крест с честью. Она терпела все и после смерти Хемингуэя продолжала заниматься его наследием. С другой стороны, у этой пары не было детей, поэтому они полностью отдавались творчеству. А у моей мамы были мы. И она не смогла выдержать все, как Мэри. Наверное, мама не сумела увидеть в папе, прежде всего, писателя, а потом уже мужа и отца.

Как писатель, он был невероятно интересен, как отец – идеален, а как муж… оступался. В его жизни появлялись увлечения. Не он был инициатором отношений, женщины на него сами вешались, но маме от этого легче не становилось. Каждый взгляд очередной красотки – это был нож в сердце мамы.

Да и потом… родители шли по жизни с разными скоростями. Мама не могла понять, что творческий человек живет в особом ритме и его смешно заставлять ходить по саду утром в тапочках, нюхать цветы. Маме в какой-то момент стало тяжело, она устала. И я ее по-женски понимаю.

– Родители развелись?

– Нет, просто приняли решение реже видеться. Бабушка, Наталья Кончаловская, пыталась вразумить маму, говорила, что и сама в жизни на многое закрывала глаза, прощала. Но родители поняли, что пить из разбитой чашки они больше не смогут. На нас отношения мамы и папы никак не сказались. Мы путешествовали с папой, жили с ним на даче. Навещали в городской квартире. И Сергей Михалков, который продолжал с любовью относиться к папе, приходя к нему и видя наши потуги навести чистоту, говорил, заикаясь: «Д-дом п-полная ч-чаша». Когда папа тяжело заболел, все женщины, вешавшиеся ему на шею, сразу исчезли. Ухаживала за ним до самой смерти мама.

Илона Егиазарова