"Я думаю, это недоразумение - считать меня режиссером"

Японский комик, актер и режиссер Такеши Китано начал свою карьеру в большом кино ровно пятнадцать лет назад, когда в японский прокат вышла его картина «Жестокий полицейский». Уже тогда определились характерные особенности «стиля Китано»: поэтизация сцен насилия, статичная камера, любовь к жестким и жестоким историям из жизни полицейских и гангстеров. Ну и конечно, привычка выступать одновременно в роли режиссера и ведущего актера. В интервью, которое Такеши Китано дал корреспонденту GZT Антону Долину**, режиссер рассказал о подробностях, касающихся своих последних проектов.

— Сегодня вы – живой классик. Замечаете свое влияние в работах более молодых коллег?
— В этом году я посмотрел фильм «Го», получивший несколько японских кинопризов. Смотрел и думал: операторская работа и свет очень похожи на мои фильмы, они просто копируют мои фильмы! Но в конце, когда пошли титры, я увидел, что оператор и осветитель – те самые люди, которые работали со мной на моих картинах. Было смешно, когда я понял, что попросту ошибся. Однако, смотря некоторые фильмы молодых японских режиссеров, я порой чувствую сходство с моей собственной стилистикой – например, монтаж или многочисленные умолчания в развитии сюжета.

— Самой жестокой своей работой вы назвали свою предпоследнюю картину – нежный и поэтичный фильм о любви «Куклы». Почему?
— В своих фильмах о гангстерах я показывал профессионалов, которые всегда готовы умереть: если ты бандит или полицейский, то смерть ждет тебя за каждым углом, это все знают. Но в «Куклах» я рассказываю об обычных людях, и смерть приходит к ним неожиданно, как раз в тот момент, когда они уже начали надеяться на хеппи-энд. Влюбленные герои «Кукол» умирают как раз тогда, когда жизнь стала для них улучшаться, проясняться; тогда смерть и наносит свой неожиданный удар, еще более могущественная и страшная, чем всегда. Это не сравнится с моими ранними работами, героями которых были люди, привычные к смерти.

— В этом фильме есть сцена, напоминающая об аварии, в которую вы попали перед съемками «Фейерверка» и которая стоила вам нескольких операций...
— Я вообще-то не принимаю всерьез аварию, которая случилась со мной, хотя в «Куклах» действительно есть похожий эпизод. Поклонник певицы видит ее лежащей на проезжей части с окровавленным лицом, но сцену, в которой ее сбивает машина или мотоцикл, я в фильм не включил. Может, ее попытался убить другой фэн! Если говорить о том, что произошло со мной… Странным образом я надеялся радикально измениться, стать более свободным, превратиться в другого человека после такого травматического эксперимента. Но в результате во мне изменилось одно: появился шрам на лице.

— Какой была реакция японской публики на фильм?
— Реакция японцев, насколько я знаю, аналогична реакции международного зрителя, видевшего «Кукол» на премьере в Венеции. Четкое разделение на две группы: одни любят, а другие ненавидят. Вот что странно с этим фильмом: любым зрителям очень трудно объяснить словами, что именно им понравилось в нем, какой аспект, какая конкретно сцена. Им нравится скорее то, как фильм действует на них, а логически объяснить, за что они любят или ненавидят его, невозможно. Разве что скажут: красивые цвета, пейзажи и все такое...

— Как соотносится стилистика «Кукол» с традициями японской культуры?
— Содержание фильма, его сюжет – весьма традиционны. Персонажи ведут себя в моем фильме сродни тому, как они себя ведут в пьесах Сикамацу. Естественно и логично, что в начале и конце картины появляются куклы театра Бунраку. Кроме того, в начале показан отрывок из спектакля Бунраку и звучит песня… даже не песня, а речитатив, рассказ. Кукловоды и рассказчик находятся на сцене, под аккомпанемент сямисэна они говорят о персонажах, используя или монолог, или диалог. Одна кукла говорит другой: «Нам некуда бежать, но мы убегаем вместе и, возможно, умрем вместе – почему нет?»

— Столько традиционного для режиссера, который, как считается, всю жизнь традиции нарушал и разрушал!
— Я думаю, это огромное недоразумение – считать меня режиссером. Пока я не начал сам снимать фильмы, я вообще не был знаком с кинематографом. Моей целью никогда не было разрушить традицию японского кино, потому что я с этой традицией не знаком.

— Ваши фильмы чаще ценят западные зрители, чем японцы. Изменили ли ситуацию «Куклы»?
— На этот раз я, честно говоря, боялся потерять и западного зрителя. Мне переводили европейские рецензии, и похоже, что критики разделились на две одинаковые группы: одни в восторге от фильма, другие просто возненавидели его. Такое в моей жизни происходило впервые. Продюсеры говорят, что ничего лучше не бывает: но представьте себя на моем месте – сначала провести десять минут под холодным душем, а потом сходу попасть в раскаленную баню… Я понял, что снял свой самый противоречивый фильм.

— Вы все чаще предстаете лицом японского кинематографа за рубежом. Чувствуете какую-то особую ответственность?
— Я не думаю об этом – в Венеции, например, я чувствовал себя как дома. Мне все равно, где я показываю свой фильм. Но быть представителем кого бы то ни было я не хочу. Я слишком прямолинеен и откровенен, всегда говорю правду обо всем, что творится в японском обществе, и поэтому, между прочим, японцам не нравится, как часто я езжу за границу.

— Какую именно правду вы говорите?
— Например, о коррупции японской правительственной системы, об эксплуатации населения, о налогах. Им это не нравится, они и относятся ко мне соответствующе. Взять мой фильм «Сонатина». Он был отправной точкой моей международной карьеры. Когда «Сонатина» была выпущена в Японии, она шла на широком экране едва ли несколько недель. Только спустя годы я узнал, что какой-то европейский фестиваль дал «Сонатине» свой главный приз. Японские дистрибьюторы фильма не сообщили мне об этом: им очень не понравилось, что фильм, который они фактически проигнорировали в Японии, был так хорошо принят в Европе. И они просто не сказали мне, что фильм был награжден!

— Вы давно говорили, что мечтаете снять фильм о самураях. Ваша мечта осуществлена?
— Мой последний фильм, «Затойчи», – не совсем тот самурайский проект, который я имел в виду еще четыре года назад. Та идея до сих пор не реализована, но я продолжаю над ней работать. «Затойчи» не имеет никакого отношения к тому давнему проекту. Его не так просто осуществить, у меня есть другие обязательства, которые не позволяют мне завершить задуманное. К тому же мне требуется время, чтобы внимательно изучить материал. Это будет более масштабная картина о реальном, а не мифологическом герое, одном из знаменитых японских сегунов. И конечно, на это необходимо потратить очень много денег. Самураи – давняя моя любовь, еще с детства. Тогда я, помнится, с удовольствием смотрел телевизионный сериал, герой которого был, грубо говоря, японским вариантом Зорро. Как же он мне нравился! В маске ходил и был очень хорошим парнем.

— Как вам понравилось играть слепого самурая?
— Я хотел бы сказать, что мне удалось развить шестое чувство, раз уж я играю слепого, но этого не произошло. Я закрывал глаза при словах «мотор» и открывал, когда мне говорили «стоп», так что я не ходил весь день с закрытыми глазами, входя в образ. Одна из самых больших проблем для меня была в том, что я очень плохо запоминаю свой текст, поэтому всегда прошу ассистентов писать мне слова на больших плакатах и держать перед глазами, чтобы я мог подглядывать. В этом отношении роль слепого для меня просто губительна. К тому же с закрытыми глазами мне было сложно уворачиваться от ударов противника. Так что очень часто его меч оказывался в сантиметре от моего лица.

— Наверное, в этот раз вам пришлось больше заплатить своему ассистенту, потому что с закрытыми глазами вы не могли видеть, что происходит на съемочной площадке?
— Нет. Он хороший человек.

— А почему вы решили сделаться блондином и что заставляет вас ходить с выбеленными волосами до сих пор, когда работа над картиной давно окончена?
– Волосы я покрасил специально для этого фильма – мне казалось, что блондином Заточи будет смотреться более оригинально. Кстати, покрасился я в день японской премьеры моей предыдущей картины, «Кукол», чтобы во время промо-компании показываться перед публикой только в таком виде. Мне было нужно, чтобы все привыкли к моему новому имиджу и не удивлялись, увидев блондина Заточи. Теперь же рекламный агент фильма требует, чтобы я оставался блондином до тех пор, пока «Заточи» не выйдет в Японии. В день премьеры я моментально перекрашусь обратно в черный. Это мне необходимо для съемок в паре телевизионных фильмов.

— Но вам идут светлые волосы...
— Что вы говорите! Ладно, тогда после съемок опять перекрашусь в блондина.

— Ориентировались ли вы на работы Акиры Куросавы, с которыми многие сравнивают ваш новый фильм?
— Я хотел стилизовать две сцены под старые фильмы Куросавы. Вообще-то костюмером на моей картине была Кадзуко Куросава, дочь режиссера. Так вот, когда я снимал сцену сражения под дождем, стараясь сделать ее «под Куросаву», она стояла прямо за моей спиной, и мы вместе смотрели на монитор. Я тогда ей сказал: «Кадзуко-сан, эту сцену я посвящаю вашему отцу, его фильму „Семь самураев“. И знаете, что она ответила? „Совсем не похоже“. Потом я снимал другую сцену, когда деревенский дурачок бегает вокруг дома крестьянки и изображает самурая, я подозвал ее и спросил: „Кадзуко-сан, а как вам это?“ Но, увы, она сказала, что я опять ошибся. Так что я-то хотел сделать как Куросава, но уж если его собственная дочь полагает, что получилось барахло, мне ответить нечего.

— А вы не боялись, что сравнение с Куросавой будет не в вашу пользу?
— Не могу сказать, что на меня во время съемок так уж давил авторитет Куросавы. Я делал совсем другие вещи, я живу в другую эру и принадлежу к иному поколению. В его время было возможно уделять куда больше времени работе над фильмом. Куросава мог позволить себе быть очень грубым, даже жестоким с артистами. Поступи я так же – актеры бы все разбежались. К тому же если бы я просто шел по его пути, то перестал бы быть собой.

— За „Фейерверк“ в 1997 году вы получили венецианского „Золотого льва“. В прошлом году, тоже в Венеции, – несколько призов за „Затойчи“. Что для вас значат фестивальные призы?
— Приз для меня ничего не значит – ничего, кроме того факта, что я получаю приз.