Татьяна Васильева: «Кровать для меня — орудие пыток»

28 февраля народная артистка России отмечает 65-летие.

Отличный подарок сделала себе к юбилею Татьяна Васильева: вместе со Стасом Садальским она сыграла в спектакле «Чудики», премьера которого состоялась совсем недавно.

— Татьяна Григорьевна, с днем рождения! Несколько лет назад вы признались, что слишком поздно научились любить себя…

— Думаю,  что тогда я погорячилась с этим заявлением. Я пытаюсь, но, наверное, так никогда и не дойду до этой цели. Не умею,  как большинство, жить для себя. У меня наоборот: совсем себя не люблю, ни в каком качестве. Понимаю, что я не самый лучший подарок для окружающих. И для близких непростой человек — слишком много требую от них, хотя это бессмысленно: чем больше настаиваешь, тем труднее достучаться до человека. Люди не способны выдерживать моей тотальной самоотдачи, им этого не надо, они не принимают чрезмерной дружбы, любви. Раздражаются, а чаще всего тут же запрыгивают тебе на шею. Это неправильно, ведь я испытание людям устраиваю, требуя от них абсолютной дружбы, которой в реальной жизни быть не может… В этом, наверное, и есть мой эгоизм. Хотя последнее время стараюсь все же чуточку полюбить себя. Поэтому и на программу «Подари себе жизнь» согласилась два года назад согласилась.

— На вас могут равняться другие звезды, ведь вы уже давно придерживаетесь здорового образа жизни.

— Я ничего особенного не делаю. Питаюсь тем, что люблю. Мяса не ем, не потому что нельзя — просто не хочу его. Иногда ем рыбу, особенно люблю корюшку и окуня. Ем салаты, зелень, овощи, фрукты, гречку. Пью кефир. Занимаюсь спортом: плаваю в бассейне, работаю на тренажере. Если есть время, гуляю на свежем воздухе. А главное – стараюсь хорошо высыпаться. Вот и все.

—  Ваша дочь Лиза похожа на вас?

—  В сердечных делах — неважно, с мужчиной или с подругой — Лиза тоже тратит себя намного больше, чем люди способны воспринять. Хотя она видит, чем заканчивается моя безмерная дружба. Сейчас у меня осталось мало подруг. С мужчиной для меня в большей степени возможна дружба — именно дружба. У меня есть друг — врач. Он настолько умный, что любой рядом с ним покажется круглым идиотом, и я в том числе. Могу спросить его о чем угодно и не обижусь, если он меня пошлет или грубо устыдит,  потому что знаю: это именно то, что мне поможет, даст ответ на мой вопрос.

— А  ваш партнер по сцене Валерий Гаркалин?

— Если в общении помимо партнерства возникает и человеческий контакт, то большего счастья нельзя и придумать. Никакие любовные, супружеские отношения с такими не сравнятся.

—  А как складываются отношения с детьми?

— Без совета Лизы я не могу одеться. Если надо выйти в свет и уж тем более на свидание, я ее вызываю, и она приезжает, снимает с меня все, что я придумала, и наряжает по-своему: джинсы на бедрах или еще ниже, какие-то майки одна поверх другой. Для меня это дико, спрашиваю: «А я не буду выглядеть смешно?» Но потом, выходя из дома, понимаю, что одета правильно, именно для этого случая. Дети очень точно дают оценку происходящим событиям: что случилось и насколько это тревожно для меня. Они умеют руководить моими эмоциональными всплесками. Филипп научил меня почаще подключать рассудок… Я очень часто прошу прощения — у меня комплекс вины перед всеми, а перед детьми особенно.

—  В свое время Лиза не позволила вам развестись с мужем Георгием Мартиросяном. А стоит ли давать детям столько власти над собой?

— Они имеют на это гораздо большее право, чем другие. Я бы не смогла скрыть от них,  например, мои личные отношения с кем-то. Они же спрашивают: где я была, с кем?  И для  меня  самое страшное — начать придумывать какую-то историю про себя: во-первых, лень — фантазия моя иссякает мгновенно; во-вторых, если даже совру, то через пять минут обязательно дам понять, что соврала. В детстве я очень много врала — мне почему-то хотелось быть другой, я себе даже имя придумала другое — Юля. И нам звонили в коммуналку, Юлю спрашивали. Я вела какую-то двойную-тройную жизнь, и потом меня с позором разоблачали в школе. Подруги переставали со мной общаться, я тяжело это переживала, поэтому с некоторого времени никому не вру. Если понимаю, что моя правда принесет человеку вред, лучше промолчу. Точно так же и в отношениях с детьми. Сейчас, по прошествии времени, они более объективно смотрят на мою жизнь, и, если на горизонте замаячил кто-то,  к кому я проявляю хоть какой-то интерес, Лиза и Филипп меня к этому активно подвигают.

—  Хотят побыстрее пристроить маму?

— Нет, это все не мои варианты. Лизе я уже, слава Богу, купила квартиру. Сейчас уже и сын готов к самостоятельной жизни, так что мне есть зачем трудиться. При нынешних ценах им самим заработать на жилье было нереально. Тем более что Филипп поступал во ВГИК на высшие режиссерские курсы, а я не могу запретить ему учиться. Все самое элементарное, что люди должны иметь, профессию и крышу над головой, я постаралась им дать.

— У Филиппа продолжается роман с театром?

— Мы вместе играем в спектакле «Второе дыхание», у него там небольшая, но смешная роль. Я все хотела к нему придраться и сказать: ты бездарен, уходи, но не видела в нем отсутствия таланта. Филипп с удовольствием бросил свою юридическую фирму — это самое страшное, что могло случиться. Затем выпустили спектакль «Белла, чао!», где опять вместе играем. На этот раз у сына большая роль. Режиссер им доволен, я не помогаю и не мешаю. Я его направляла-направляла, а он отовсюду смылся — из юриспруденции, из продюсерства. Тяга к актерству оказалась сильнее. Как ни странно, Лизе болезнь театром не передалась совершенно. Она окончила журфак. Ее сто раз приглашали сниматься — ни в какую. Даже ради гонорара не хочет играть в кино.

— Когда вы читаете про себя «Клоунесса с ростом баскетболистки,  детским лицом и низким голосом» или «Лучше всего у нее получаются  дурынды»,   или «Она виртуозно умеет доводить роль до гротеска, до полного абсурда, чтобы нас охватили смех и ужас», ваша реакция?

—  Вы много снимаетесь, играете в антрепризах — работаете на износ. Зачем?

—  Даже если я буду утопать в роскоши, шелках, деньгах, еде, домах, машинах, благополучии детей, все равно буду вкалывать так, как вкалываю сейчас. Это черта характера, доставшаяся мне от родителей, — очень жесткая самодисциплина, только в ней я чувствую себя комфортно. Если еду куда-то отдыхать, то обязательно ищу себе занятие. Я не понимаю, как можно тупо ничего не делать, для меня это пытка страшная. Мне кажется, что Бог меня так испытывает...

—  Где вы набираетесь сил?

— Как, по-вашему, реально ли женщине достичь гармонии одной?

— Наверное, нет, но я не имею в виду мужа или спутника. Без детей невозможно. Женщина обязательно должна испытать материнство. Если нет ребенка, она заболевает, это ее коверкает, ломает и даже унижает, в этом какая-то неполноценность есть. А мужчинам, как правило, без разницы: есть у них дети или нет. Они другие совсем. И что с ними надо сделать? Привязать, устраивать скандалы, заставить любить детей? Они их любят по-своему, но не по-звериному, как женщина. Когда она готова в любую минуту отдать жизнь за детей, это более органично, чем вешаться из-за мужчины. Ну как можно любить чужого человека, который пришел откуда-то, с которым я не была раньше знакома? Для меня это страсть, а не любовь. Страсть не может долго длиться, любовь же вечна. Нельзя любить и разлюбить…

— Но вообще-то детям, зачатым в страсти, более мощная энергетика дарится.

—  Не знаю… А потом что дети видят? Как эта страсть превращается в ненависть и уродует родителей, которых ты перестаешь любить и уважать?

— И все же любовь творит чудеса — даже исцеляет!

— Да, если есть чувство влюбленности. Но чаще всего это чувство заканчивается травмами…

— Значит, надо запрещать себе влюбляться, любить?

— Нет, когда любовь приходит сама — это счастье. Ведь она балует далеко не каждого. Просто надо знать, что она, к сожалению, все-таки пройдет, и подготовить себя к этой возможной потере, чтобы она не стала ударом.

Дмитрий Сергеев