Интервью с автором и ведущим Юрием Павловичем Вяземским

22.11.2008

С чего все начиналось?

Когда-то я выпускал программу «Образ», потом ее закрыли в 91 году после трех лет существования в эфире. И год без телевидения отдыхал. В 1992 году Детская редакция пригласила меня, чтобы я создал детскую программу. Такой был заказ: «Юрий Павлович, мы приглашаем вас, как автора и ведущего, вы нам очень нравитесь, мы с вами три года работали, придумайте детскую программу». И стали мы ее придумывать.

Я попытался создать интеллектуальное шоу.

А почему шоу, а не образовательную, например?

По-моему, просто сидеть и рассказывать о чем-то детям не очень интересно. В игровой форме это намного лучше усваивается, по-моему. С самого начала я понял, что будет игра. И приз должен быть очень существенный — поступление в один из самых престижных институтов России. И поскольку я всю жизнь был связан с МГИМО, я выбрал его.

В 90-х годах много говорили о непрестижности высшего образования.

В МГИМО этой проблемы никогда не было, потому что заниматься бизнесом можно великолепно после него — и это даже лучше. Когда вы заканчиваете МГИМО и идете работать в фирму, то ваша стартовая цена — порядка 800 долларов.

Как МГИМО отказалось от своих мест в вашу пользу?

Вначале было всего 3 места, теперь 6 мест — победители финала без экзаменов уже в апреле (мы снимаем финал в апреле) становятся студентами, а остальные получают ломовые льготы — то есть они принимаются в институт при сдаче всех экзаменов на положительные оценки (хотя бы на тройки)- за всю историю существования передачи на таких условиях лишь один мальчик не поступил, и то потому, что он очень плохо готовился.

Если МГИМО  так известен, то зачем ему реклама?

Поскольку я выпускник МГИМО, член Совета института и завкафедрой, то от имени института могу сказать, что для МГИМО это очень хорошая реклама. Институт готов затрачивать силы и деньги для того, чтобы МГИМО в России выступал символом образования. Это с одной стороны. Такая реклама нужна всем истинным меценатам, которым не наплевать на молодежь. Вы же понимаете, в Москве одна жизнь, но Россия — это не Москва; и чем дальше от Москвы, тем меньше условий для образования, тем хуже, мрачнее и с библиотеками, и с театрами, и с галереями. А к нам едут дети со всех концов России. Едут из таких мест, где даже электрический свет дают три-четыре часа в сутки. И некоторые из них поступают.

А вторая сторона — ректор и деканы — всегда подчеркивали, что через передачу поступают чрезвычайно интересные дети. Это если угодно — интеллектуальная элита, которая потом очень хорошо в подавляющем своем большинстве учится. То есть здесь двойная выгода.

Кто написал сценарий, кто придумал именно эту игру?

С самого начала, в течение семи лет, это и радость моя, и бич мой. Каждый сценарий написан исключительно мною. Их уже 70 штук. И темы всегда определял я. Все вопросы тоже придумывал я. За редчайшим исключением, когда мне помогали, например, по русскому языку. Поэтому две недели каждый месяц у меня уходит на то, что я сижу и читаю книги, также как и умники, и умницы, потому что не могу знать все.

Почему вы ее переименовали в «Умниц и Умников»?

Потому что товарный знак принадлежит компании " Класс", которая последний год делала вид, что меня выпускает. А единственное, на что юридически она могла претендовать — это название — подать на меня в суд, что я украл у них название. И чтобы этого не было, вместо «Война и мир» роман стал называться «Мир и война». Но там остались Наташа Ростова, Пьер Безухов, старый князь Болконский...

Половой состав игроков вовсе не изменился — юношей не стало меньше. А телезрители могут решать по-разному. С одной стороны, это половое — «умник» как бы ОН, а «умница» как бы ОНА. Но здесь есть и неполовой момент, потому что «умница» — слово так называемого общего рода — то есть и мужского, и женского, и среднего. «Умница» — всегда положительный оттенок. А «умник» в русском языке, в литературной традиции, — в основном, слово ироническое. «Ах, ты умник какой!», — Раскольников говорит: «Я пошел как умник, это меня и сгубило». То есть Раскольникова погубило именно то, что он был умником. Это не было выстрадано душой, это не было просчитано совестью. Ум выстроил нежизнеспособную, чудовищную конструкцию убийства.

Вы хотели бы, чтобы передача была бесконечна?

Ну, бесконечного в товарном мире нет ничего, все конечно. Бесконечен только Бог. Ангелы и те конечны. Во всяком случае, они созданы.

Какого пола ангелы?

Ангельского.

Как известно, передачи живут в среднем год.

Мы семь лет уже прожили.

За счет чего?

За счет Бога, наверное.

Легко прожили или тяжело?

Безумно трудно. Борьба была чрезвычайно сложная. Но под нами находится бездонный колодец человеческой культуры. Никогда не наступит момента, когда я не буду знать, какой теме посвятить следующую передачу.

Вы никогда не повторялись?

Нет. Хотя можно и повторяться. Вы же понимаете, что когда задается 27 вопросов по Петру Первому, то через семь лет можно вернуться и с другим поколением ребят опять играть в Петра Первого — и будут совсем другие вопросы, и будет все другое. Но даже без этого можно обойтись, потому что история, культура бездонны — предела нет.

А вот видеоряд — тут есть своя опасность наскучить телезрителям. С осени 1998 года мы стали выходить в эфир каждую неделю. До этого мы выходили раз в месяц. Тогда сложнее было наскучить и скорее была обратная опасность — нас забывали и за нами было довольно трудно следить. А теперь у нас регулярное время.

Сколько участников за эти семь лет поступили в МГИМО?

Более 100 через передачу и примерно столько же поступили, проиграв, но потом придя в институт сами. И пройдя через экзамены. В этом плане сейчас МГИМО кардинальным образом отличается от того МГИМО, в который поступал когда-то я. Когда я поступал в 1968 году, это был исключительно блатной институт. Я чудом туда попал, потому что у меня был блат по двум экзаменам. А по двум не было. И вот как я прошел через эти два экзамена — для меня загадка. Видимо, без помощи Божьей не обошлось. Потому что на одном меня просто натурально валили. Я говорил: «Дважды два четыре». Мне говорили: «Дважды два… четыре. А сколько будет трижды три ?» Я говорил: «Трижды три будет девять». «Трижды три, молодой человек, будет… девять», — с важностью отвечали мне. Вот так шел экзамен.

Сейчас ситуация изменилась, и когда приходит яркий человек, то, в общем, ему достаточно легко поступить в МГИМО. Более того, некоторые факультеты, и в частности мой факультет — международной информации — профессора, доценты и старшие преподаватели специально ездят по стране, чтобы отыскивать интересных ребят и приглашать их к нам учиться. То есть старого, абсолютно блатного института уже давно не существует.

Почему вы выбрали именно и только МГИМО?

Первоначально я думал, что будет несколько университетов. Но когда я пришел к руководству МГИМО, то как-то мы решили, а зачем несколько? Зачем делать рекламу сразу нескольким? МГИМО. Работаем на МГИМО.

Расскажите о ТЭФФИ.

Мы получили эту премию в 1996 году в номинации «Детская программа». У нас были странные конкуренты в финале. Вначале их было много — я знаю, что компания «Класс», которая нас выпускала, выдвинула чуть ли не 12 своих программ, но меня не выдвинула. Меня выдвигало ОРТ. Ну, вот так эта мачеха меня любила, которая сейчас предъявляет права.

Мне грустно, что я выиграл у моих конкурентов — я сам со сцены признался — это был Ширвиндт со своей программой «Дог-шоу» — какое отношение она имеет к детям? По-моему, никакого. И «Устами младенца» — очень симпатичная программа, которую я регулярно тогда смотрел. Но она тоже не детская программа, потому что это программа для взрослых, которые угадывают то, что говорят дети, которые любят детей.

И среди этих недетских программ моя тоже абсолютно недетская. Потому что это семейная программа. Я знаю тех людей, которые меня смотрят — от мала до велика. И, пожалуй, самый смешной эпизод, о котором я еще никому не рассказывал: мы получили блестящие письма — два или три — от Насти. И решили эту Настю пригласить. Созвонились с ней, стали приглашать и в последний момент директор ее спросил: «А сколько вам лет?» Она говорит: «Мне, милочка, 72». У нее еще голос детский. А письма были очень хорошие. То есть, она отвечала на те вопросы, которые я задавал десятиклассникам, потому что ей было очень радостно. У нас интеллектуальный телезритель, не по возрастному принципу устроенный.

Ну а дальше было, как по Черномырдину — хотели как лучше, а получилось как всегда. Все осталось по-старому. Когда такой высший приз получаешь на западе, это сразу означает, что тебе дают деньги — не лично тебе, на это никто не рассчитывает, да, в общем, они мне и не нужны — я могу сам заработать столько, сколько мне нужно, главное, чтобы свободное время было. На телевидении никогда не зарабатывал, а последнее время там просто разоряюсь — лично финансово. Вы же понимаете, сейчас деньги достать практически негде. ОРТ не требует денег за показ и всячески готово нам помогать, но ОРТ сейчас само находится в тяжелом очень финансовом положении. Оно закупает нашу программу, но ему сейчас это сложно делать.

Сколько человек делает передачу?

Очень много, я даже не могу сказать сколько, потому что не знаю, что происходит за кулисами. Где-то наверху сидят люди, которые снимают, есть техники, которых в общем я никогда не видел… — я никогда не мог посмотреть на процесс со стороны — у меня такая проклятая роль — всегда в кадре, всегда бегаю по студии и никогда в жизни, видимо, не смогу увидеть, как снимаются «Умницы и умники». И как снимались «Умники и умницы». Работает очень много людей и здесь самое главное — чтобы была команда.

Что делает ваш режиссер — то, что вы ему говорите или сам придумывает, кого именно в какие моменты и как снимать?

Режиссер, особенно тот режиссер, с которым я сейчас работаю, все делает сам. Мне трудно судить, мы недавно начали работать, судить надо телезрителю, но мне очень хотелось бы, чтобы это так было.

Потому что у меня есть концепция творческой команды — есть такое государство — Объединенные Арабские Эмираты. Там во главе стоит выбранный главный эмир. Но в каждом эмирате есть свой эмир. Мне бы хотелось, чтобы режиссер был своим царем. Суверенным. Потому что когда он предлагает, обновляет, тормошит — мне от этого только помощь. То же самое по звуку, по редактуре, по монтажу. Но главенствующее начало, конечно, у меня, от этого никуда не денешься.

То есть вы не хотели бы быть просто ведущим?

Я бы обожал. Потому что, честно говоря, каждые две недели заниматься сценарием — это очень большая нагрузка. Но, к сожалению, я знаю на 100 процентов — если перестану писать сценарии, то это будет другая программа — ничего не получится. Я вынужден быть и автором, и ведущим. Вынужден быть в известной степени самодержцем.

Почему вы поменяли декорации?

Я попросил замечательного художника Виктора Пронина, чтобы он построил мне греческий театр, поскольку корнями, даже лингвистическими, наша передача уходит в древнюю Грецию. У нас и агонисты — от греческого слова агон, теоретики, ареопаг — греческий древний суд. Так вот, попросил художника построить греческий театр-стадион для интеллектуального соревнования. Но так, чтобы он смотрелся и в конце двадцатого века. Почему мне так нравятся декорации — мне кажется, что кто настроен на современную волну — тот видит что-то космическое, современное. А тот, кому древняя Греция ближе, чем окружающий нас мир...

Это исключительно работа художника, это его фантазия, его полет — то, что должно быть в творчестве. Ренуара когда-то спросили, что важнее в искусстве: что или как. Ренуар подумал и сказал: «В искусстве самое главное КТО». Поэтому наша команда должна состоять из самостоятельных эмиров.

И оператор-постановщик должен быть эмиром. Потому что я даже не могу объяснить, какое мгновение надо хватать. Куда должна быть трансфокация (укрупнение). В какой момент надо поймать испуг или радость в ребячьих глазах. Вы же понимаете — да, я монарх. Но если я монарх и самодержец, то дети — ангелы. Они все равно выше меня, потому что вся передача существует для них. И они — главные герои. Другой вопрос, сколько я в них вкладываю своей собственной души, пота и крови. Я все равно на втором месте. Потому что без них делать нечего. Но объяснить оператору, как надо снимать эту жизнь, и как ее надо красиво снимать, как не надо упустить самые ценные мгновения — это же все живое, это же не кино, здесь нельзя дублей сделать — здесь, если потекла слеза, а ты ее не поймал, или засветились глаза от радости — ты ее не поймал — это переснять нельзя.

Равно ли время съемки времени передачи?

Нет, потому что у нас как бы кино и не кино. Есть очень много ненужных вещей, мусора, проходов, передеваний, но, естественно, мы ничего не переигрываем. Бывают случаи, крайне редко — два-три на всю историю, когда что-то совсем не записалось. Технически это выглядит так: вопрос доходит до конца, ребенок отвечает, но после этого сверху раздается вопль о помощи: «Нам не удалось снять. Пожалуйста, уговорите ребенка это повторить». И мы просто повторяем то, что уже было. Но это абсолютно честное, иногда достаточно жесткое, иногда, может быть, жестокое соревнование. И его напряжение восстановить нельзя.

Вот было бы хорошо, если все ребята были бы не такие, как есть, а такие, как надо — умненькие, отвечали бы на все вопросы.

Так они и так у нас умненькие. Нам и так, в общем, многие телезрители не верят. Думают, что у нас все заранее отрепетировано и отрежиссировано. И сколько я не пытался рассказывать, это у меня не выходило. Ну не верят. Хотя это так. Потому что когда мы их отбираем, у нас идет большой предварительный отбор, по москвичам особенно.

Как начинается ваше знакомство и как оно заканчивается?

В конце подавляющего большинства передач я задаю вопрос, причем не на знание, а на размышление. Мы получаем письма и по ним отбираем наших участников. Еще мы ездим по школам, связываемся с директорами, учителями и просим интересных ребят. Все приходят на так называемую консультацию — нулевой, предварительный этап. Этот отборочный тур проходит в мае-июне, приходит 300-400 детей, из них мы отбираем 50-60. Консультация начинается в конце апреля и заканчивается в середине июня. Так происходит с москвичами. Иногородних мы отбираем только по письмам. Потому что мы не можем поехать на Байкал, чтобы проверить этого мальчика. Когда человек приехал с Байкала, мы в любом случае приглашаем его в студию. И пока нас иногородние ребята не подводили. Потому что вы же понимаете, письмо может написать и бабушка, и мама, и учитель, и губернатор. Но обмана не было, и с каждым разом иногородние дети оказываются все сильнее и сильнее.

Сколько раз в год проходят съемки?

Каждый месяц снимается по четыре передачи — начиная с сентября и заканчивая маем.

Сколько детей сидит в зале?

Смотря на каком этапе. В четвертьфиналах среди москвичей у нас было до 80-и человек. Иногородних до 60. Мы делаем разные передачи для москвичей и иногородних, стараемся иногородних с москвичами не сталкивать до финала. Потому что у них разная подготовка, разные возможности. Мы пытаемся как-то их уровнять. Более того, число разыгрываемых мест для иногородних у нас чуть-чуть больше, чем для москвичей — мы москвичей ставим в более жесткие условия, учитывая, что жизнь их ставит в условия более выигрышные. По сравнению, например, с мальчиком, который живет в Слюдянке или поселке Усть-Цильма республики Коми.

Вот у нас в этом году случай был с юношей-бурятом из Слюдянки с Байкала. Для того, чтобы читать книжки, готовиться к нашей передаче, он ездил в Улан-Удэ за 400 км и там жил у родственников. Конечно, ему тяжелее, чем москвичу. Но в финале, как вы понимаете, я не могу не столкнуть иногородних с москвичами, потому что финал есть финал.

А начинается игра с четверть-финалов?

Да, у нас 5 четвертьфиналов, потом 3 полуфинала. Пять странное число, но у нас так получается из-за того, что четвертьфинал для иногородних очень продолжительный. Он больше, чтобы они могли лучше себя показать. Из пяти — 3 четвертьфинала для москвичей. Это 12 агонов. То есть 12 недель идет в эфире четвертьфинал для москвичей. Кто из агонистов в этих тройках побеждает, тот сразу проходит в полуфинал. Остаются вакансии. Эти вакансии заполняются за счет тех ребят, которые сидят на трибунах. На протяжении всех трех четверть-финалов сидят одни и те же москвичи — проигравшие и те, кто вообще не выходит на дорожки, потому что в студии сидит 60 человек, а из них только 36 могут выйти — остальные все время сидят на трибунах, у них всегда есть возможность поднять руку и ответить на тот вопрос, который остается без ответа. То есть они могут отыграться.

Есть ли возможность, что на все вопросы будут даны ответы?

Теоретически да, но практически такой возможности не было никогда. Но ребята иногда жалуются, что «Я раньше поднял руку, а спросили другого». Это конечно, субъективный момент — секретарь ареопага определяет, кто раньше был готов — а они сразу все начинают поднимать руку — вы же понимаете, удержать их невозможно. И здесь претензии ребят иногда, наверное, имеют основания. Но оборудовать студию сложнейшей электронной аппаратурой, где у всех 60 ребят была бы своя собственная кнопка, мы не можем, да я думаю, это и не нужно. Хотя мы им говорим: «Дорогие ребята, вы руку можете поднимать только после того, как ведущий окончил свой вопрос», фактически, как только я начинаю говорить — руки взлетают на первом же слове. Я говорю: «Я же еще не успел даже подводку дать, не то, что начать вопрос, а вы уже тянете руку. Это же нечестно — как потом выбирать, кто из вас первым готов был ответить».

За месяц до начала передачи я даю тему, но тема бывает сформулирована очень широко. Скажем, я собираюсь сделать программу по Александру Первому, а прошу ребят читать весь 19-й век — они не знают, будет ли это Александр Первый или Второй или Николай Первый… То есть они вынуждены знакомиться со всей историей девятнадцатого века.

Льготы получают все финалисты. Те, кто проигрывают в четверть- или полуфинале, льгот не получают никаких. Но из них очень многие потом сами приходят в институт и успешно туда поступают. Пройдя через передачу, они становятся значительно умнее других ребят.

За что вас критикуют или вы сами себя критикуете?

Мне с одной стороны все нравится, с другой стороны, все не нравится. Для того, чтобы было интересно смотреть, должно быть непрерывное обновление. Как правило, когда смотрю запись или эфир, мне очень много вещей не нравится, и это очень хорошо, значит, есть резервы, как раньше говорили. Есть возможность исправить. А когда все нравится, это очень опасно.

Иногда говорят, что ваши дети — энциклопедисты.

Некоторый крен в сторону энциклопедизма конечно есть. Соревнование на дорожках — это соревнование на знание. Но плюс к этому нужна сообразительность. Должна быть ориентация в мировой культуре. То есть естественно, они должны очень много читать, но выигрывают не только знающие, выигрывают еще сообразительные. Те, которые обладают интуицией. Те, которым еще и везет. Потому что вы можете знать блестяще 30 вопросов, а вам достанется 31-й. Так бывает. И для этого у нас специально существуют конкурс теоретиков, и третий полуфинал, который называется «Шанс» — для тех умников, которым просто не повезло. В спорте есть такое понятие — утешительный заплыв, забег, заезд. Вот у нас как бы утешительный полуфинал. Оттуда тоже можно попасть в финал, и очень часто попадают интересные ребята. Мы его показываем в мае.

Энциклопедизм, конечно, присутствует, но в предварительных конкурсах за счет энциклопедизма ты никогда не выиграешь — а это очень важный момент, потому что выигравший в предварительном конкурсе потом выбирает дорожку. А дорожки разные: есть коварная красная, на которой нельзя ни разу ошибаться. На желтой один раз можно ошибиться, а на зеленой уже два раза. Идет позиционная борьба. Все предварительные конкурсы — на размышление, на артистизм, на оригинальность мышления, на сообразительность. Там энциклопедизмом никоим образом не выиграешь.

А потом — самое основное — когда я даю темы, я никогда и никому не даю источники. Я не говорю: запишите вот эти книги, по которым вы должны готовиться. То есть, я с самого начала их жестко, может быть жестоко, заставляю учиться работать с источниками: какие книги надо читать в первую очередь, какие во вторую, как вычислять меня. С первого и до последнего момента основное их соревнование, борьба идет не друг с другом, а со мной. Вычислить меня. Какие примерно вопросы я могу задать. Они уже к полуфиналу начинают это понимать, меня просчитывать. Начинается поединок. «Вот Юрий Павлович, насколько мы вас представляем, скорее всего, вам интересно это и это». Разве это энциклопедизм… Нет, это борьба.

Собираетесь ли менять передачу?

Мы пытались брать узкую тему — получается неинтересно. В первую очередь для зрителей. Хотя существует принцип медленного чтения, медленного погружения. И мы один раз попытались сделать передачу только по «Евгению Онегину» — получилось очень скучно. Реакция была отрицательная и у зрителей, и у ребят, и у меня. И больше на углубление мы не шли. Хотя, может быть, там изначально было что-то неправильно сделано — всегда же думаешь, что, а вдруг это твоя ошибка — если бы сделать иначе, то было бы интересно.

Вы забываете о своих ребятах после игры?

Нет, я никак не могу о них забыть, потому что они учатся — кто-то у меня на факультете, кто-то ходит ко мне на лекции. Кто-то прогуливает мои лекции или, наоборот, на семинаре не дает никому работать, потому что рвется отвечать на все вопросы.

После игры начинается совсем другая жизнь. Но она для меня в общем радостнее, потому что во время программы я закрытый человек, ни с кем не могу ни о чем поговорить, никому не могу дать никакой наводки… Это все моя сестра, актриса Евгения Симонова, которая приходит на финал и все никак не может понять — начинает за них болеть и подсказывать. Я говорю: «Женя, что ты делаешь, этого нельзя, потому что, помогая одному, ты тем самым топишь другого, ведь место одно на троих, а ты помогаешь одному». А она оправдывается: «Нет, я всем помогаю». Но все равно, место одно, нельзя никому помогать. Поэтому отношения во время передачи у меня с ними достаточно жесткие и отстраненные.

А после мы можем говорить о чем угодно. Я могу им помогать, советовать, какие книжки читать, они меня приглашают на свадьбу. У нас уже две свадьбы было.

Не собираются ли умники и умницы создать нечто вроде клуба?

Формально пока такого клуба нет. Но в общем они держатся вместе. Я бы сказал группами. То есть, общего клуба нет, но есть такие группки или карасы, как бы сказал Курт Воннегут. И, особенно, когда их начинают обижать или начинают обижать передачу, вот тут происходит такое оборонительное сплочение. Они могут почти все объединиться. Но вообще умные творческие люди и всякое общественное объединение, во всяком случае, в России, явление редкое.

А «Что? Где? Когда?» ?

«Что? Где? Когда?» — совсем другое дело, это командное состязание. У меня состязание исключительно индивидуальное, правда, на четверть-финале они еще плохо это понимают. Они еще иногда друг другу подсказывают. Но начиная с полуфинала… А в финале идет жестокая борьба.

Расскажите об интересных случаях.

Объявили мы тему: «Дон Жуан в мировой литературе». И один мальчик подготовился. Он был из Воронежа, сейчас уже заканчивает магистратуру, давно работает в фирме, получает довольно солидный оклад, раз в 5 или 6 выше моего. Костя Тулупов, очень хороший юноша. Он приехал на соревнования и привез с собой чемодан книг. Он собрал, по-моему, 40 книг — вы знаете, что тема «Дон Жуан» достаточно часто встречается во французской, испанской, английской, русской литературе, где только нет. Он привез всех Дон Жуанов.

Но в тот момент, когда он вышел на дорожки, они перепутались. Он их так много прочел, что они все перемешались, и он в той программе — полуфинале — проиграл. И если бы не было «Шанса», то он бы проиграл вообще. А так он выиграл и стал студентом МГИМО. А сейчас уже подающий надежды солидный юрист-международник Константин Тулупов.

Масса других была эпизодов, но основное, что я хочу подчеркнуть, что вундеркиндов (потому что некоторые считают, что я показываю одних вундеркиндов) в передаче вообще нет ни одного. То есть, когда мы проводим предварительный отбор, когда начинаем четверть-финалы — это обычные дети, почти ничем не отличающиеся от других. Но они начинают читать книги, знакомиться с мировой культурой. И на глазах удивительно меняются. А потом спрашивают: откуда вы берете вундеркиндов. Да нет их. Страна просто чрезвычайно богата вот этими индивидуальными интеллектуальными светлячками. И до сих пор.

Я собираюсь как бы замкнуть этот блок — хочу создать триптих. Я человек верующий, христианин, и для меня число 3 — мирообразующее. Хочу сделать подобную же передачу для маленьких детей с другими призами. А третья передача — для взрослых. И я не только хочу, я обязательно создам этот триптих. Потому что до тех пор, пока человек носит в себе ребенка, пока играет — он творец.

О себе

Ваша биография

Родился в Ленинграде в 1951 году. Сестра — актриса. Народная. Евгения Симонова. Вяземский — фамилия моей матери. Учился вначале на скрипке при консерватории. Потом почему-то пошел учиться в МГИМО. Почему — до сих пор не понимаю. В 1974 году решил осуществить свою заветную мечту и поступил в Щукинское училище. Но через полгода бросил, поняв, что в общем, я не актер. Работал в журнале «Международная жизнь». Работал в качестве переводчика довольно много и с удовольствием на Министерство иностранных дел. С 1975 года начал профессионально писать. Писал рассказы, повести. Опубликовал четыре художественные книги. В 1986 году вступил в Союз писателей. Тогда он еще был один. Сейчас их стало так много и стали они так никому не нужны. До сих пор плачу взносы в Литфонд, наверное потому, что он создан в том числе моим любимым писателем Федором Михайловичем Достоевским и никакого отношения к советским писателям изначально не имел.

Сейчас заведую кафедрой Мировой литературы и культуры МГИМО. Женат, имею трех детей. Одного внука. Пока.

До сих пор не понимаю, кто я, какова моя профессия. Года два назад я отметил себя как писателя художественных книг, сейчас уже написал две философские книги. Одна из моих предыдущих книг по философии вышла в издательстве «Наука», когда еще это издательство хоть как-то существовало — «Осознание духовности». Там такое любопытное путешествие по древним мирам — доисторическому миру, древнему Египту и древней Греции. Не уверен, что ее сейчас можно найти, потому что через два года после выхода она уже стала библиографической редкостью. Я знаю, что она пользовалась очень большим успехом и довольно за крупные деньги — пять или шесть номиналов — продавалась в Университете. Сама книга называлась «Происхождение духовности» — там три автора. Но фактически внутри этой книги есть моя собственная книга, около 200 страниц, — там авторство раздельное.

На данный момент считаю себя философом, точнее антропологом. Кто я такой — не знаю. Думаю, что я профессиональный дилетант. Это, наверное, и есть философ. Я сейчас пытаюсь предложить читателю более-менее оригинальную собственную философскую систему.

Правда в этом веке это мало кто понимает. Потому что как-то считается, что в 19-м веке жили великие философы, которые создали системы и после этого никакие системы создавать не надо. И, в общем, если мы возьмем философию 20-го века, то это большей частью скорее философская публицистика. Или человек занимается какой-то отдельной темой.

И мне это не нравится. Мне кажется, что со времен Канта, Гегеля и Шопенгауэра прошло уже достаточно много времени для того, чтобы можно было попытаться сказать системно, исторически, диалектически что-то свое. Очень много накопилось материала. В том числе в науке. И в науках, которые тогда вообще не существовали. Или существовали лишь зачатки. Тогда не было аналитической истории, аналитической психологии. Тогда этнография и тем более этнология были очень примитивны. И многие ошибки Маркса и Энгельса — не потому, что они были глупые — они были гениальные люди — а потому, что писали о том, о чем тогда никто научно не знал.

Как удается совмещать столько занятий?

Не знаю. У меня просто жизнь интеллектуальная. Это не то, что я себя хвалю: вот я такой умный. Просто есть жизнь политическая, есть экономическая, а есть интеллектуальная. Вся моя жизнь проходит в основном в кресле, за столом. И очень редко на кафедре — в лекционном зале. В институте на мне бюрократии очень мало — нам удалось опять-таки создать структуру объединенных эмиратов — каждый преподаватель — эмир в своей области. И я туда не имею права лезть. Но поскольку нужно общее руководство, вот они меня все избрали, и я — верховный эмир. И пока живем очень дружно.

Беседовала Татьяна Кузнецова

http://www.znanie-sila.ru/stuff/curious.html

Разместил(а) Sanny