Алексей Пушков: я сильно вложился в это дело

Вряд ли вы с детства хотели быть телевизионным политическим обозревателем. 
— Долгое время даже не думал, что есть такая профессия. Сначала собирался быть космонавтом: когда полетел Юрий Гагарин, мне было семь лет. Мы с родителями жили во Франции, и я помню восторг, который охватил всех. «Холодная война» отступила. Правда, на время. Вскоре произошел карибский кризис, и старшеклассники во французской школе, где я учился, бегали за мной с криками «Бей коммуниста!» Но я был в два раза меньше них и пролезал в такие дырки, куда они не могли залезть.
Потом я захотел стать ихтиологом: на меня повлияло кратковременное знакомство с Жак-Ивом Кусто в ЮНЕСКО, куда отец привел меня на какое-то мероприятие. Я очень увлекся акулами, собирался поступать на биофак МГУ. И лишь в десятом классе правильные инстинкты одержали верх: поступил в МГИМО, решив пойти по стопам отца и стать карьерным дипломатом. Но судьба распорядилась иначе: я ушел в журналистику. Мне трижды предлагали пойти в МИД на руководящие позиции, и трижды я отказывался.
-  Не жалеете, что не пошли по дипломатической службе?
-  Иногда жалею: мне кажется, я был для этого предназначен.
— Не обидно? Ведь журналист лишь описывает процесс, анализирует его, а дипломат в нем непосредственно участвует?
— Это и так и не так. В какой-то момент я понял, что, если ты не на самой верхушке ведомства, твое участие в политике — это то, что в международном отделе ЦК КПСС называли «братской могилой». Твою роль очень трудно вычленить. И я понял, что телеобозреватель, если он находит правильные способы для того, чтобы донести свои мысли и до власти, и до аудитории, и до зарубежного потребителя, — может оказывать непосредственное влияние на политику. В той степени, разумеется, в какой влияет на нее общественное мнение. А это влияние в современном мире на политику весьма сильно.
— Если бы сейчас появилась возможность, вы бы стали рассматривать варианты возвращения на дипломатическую службы?
— Я для себя это не закрываю. Не могу сказать, что перешел в ту категорию людей, которые жить не могут вне экрана. Не думаю, что всю свою жизнь буду заниматься тем, чем сейчас занимаюсь. Но, чтобы прекратить выпускать «Постскриптум» или чтобы перестать воспринимать себя как человека телевизионно-политического, у меня должны быть серьезные основания. Я уже достаточно вошел в процесс и в профессию, чтобы очень легко с этим расстаться.
— А с чего начинался «Постскриптум»?
— Как раз с очередного отказа от дипломатической службы. В 1998 году мне в течение одной недели практически одновременно поступило сразу два интересных предложения. Первое: Юрий Лужков предложил создать конкурентоспособную аналитическую программу на «ТВ Центре». И второе — Евгений Примаков предложил возглавить Управление внешнеполитического планирования Министерства иностранных дел. Фактически посольская должность. Когда-то, еще при Громыко, это управление вообще считалось суперэлитным. Тем более, что я по образованию дипломат, специалист по внешней политике.
В итоге три дня я пребывал в состоянии острого внутреннего кризиса. Потому что, как разумный человек, я должен был, конечно же, согласиться на предложение Примакова. А на «ТВ Центре» мне давали год на раскрутку. Если бы у меня ничего не получилось, то все, меня бы уволили, а Примаков подобные предложения, как вы понимаете, два раза не повторяет. Но, в конце концов во мне верх взял дух авантюризма.
— Но программа не сразу стала выходить в еженедельном режиме?
— Это тоже авантюрная история: чтобы сделать ее еженедельной, мне пришлось в прямом смысле слова пойти ва-банк. В 1999 году, когда «Постскриптум» еще шел в формате ежедневных десятиминутных выпусков, я обратился к Олегу Попцову, тогда еще гендиректору ТВЦ, с предложением делать «Постскриптум» как большую итоговую еженедельную программу. Но получил отказ.
В это время мне пришло приглашение стать преподавателем в Гарварде. Я, конечно, ехать туда не хотел. Но Попцову сказал так: «Олег Максимович, или вы даете мне делать „Постскриптум“ в еженедельном формате, или — вот билеты, вот приглашение — я уезжаю в Гарвард». Другой бы на моем месте, наверное, не стал бы так открыто диктовать свои условия генеральному директору канала. Но авантюризм во мне и тогда взял верх — и я сумел добиться своего!
— С чем связан рекордный, по российским меркам, срок пребывания «Постскриптума» в эфире?
— Во-первых, качественная, умная, разносторонняя аналитика нужна всем: она нужна властям, ее ценят члены руководства страны, потому что они нуждаются в объективных и углубленных оценках. Ее ценит политическая элита. И ее ценит широкий зритель. Мне очень часто говорят: ваша программа с позицией, но нет ощущения, что вы предвзяты в ту или иную сторону.
Вторая причина в том, что «Постскриптум» выходит на канале «ТВ Центр». Здесь за десять лет несколько раз сменялось руководство, но неизменным оставалась принадлежность канала московскому правительству. И я отдаю должное Юрию Лужкову, который, безусловно, является человеком твердых убеждений, но при этом уважает свободу слова. За десять лет работы я не слышал ни одного замечания по характеру своей программы от руководителя московского правительства. И это принципиально отличает «Постскриптум» от информационных программ на других каналах, которые финансируются федеральным правительством и поэтому больше зависят от федеральных властей.
— Вы начали делать аналитическую программу, будучи уже зрелым человеком, со сложившимися убеждениями. Это мешало или помогало?
— Это третья причина долголетия «Постскриптума». Для аналитической программы очень важен уровень квалификации, личный опыт и базовая подготовка ее автора. У меня за плечами и кандидатская диссертация, и работа в ООН, и в международном отделе ЦК КПСС, и в руководстве «Московских новостей» и «Первого» канала. В связи с этим у меня вызывает удивление и улыбки, когда люди, не имеющие даже трети такой подготовки — и жизненной, и профессиональной, — вдруг начинают претендовать на то, чтобы переиграть «Постскриптум» по качеству анализа.
Многих привлекают лавры солидного аналитика, но, чтобы держать программу на высоком уровне, иметь устойчивый авторитет, в том числе и в политических кругах, где очень требовательные люди (они сами много чего видели и сами много чего знают), нужна очень серьезная базовая подготовка и немалый запас знаний.
— У любой телепрограммы есть срок жизни. Сколько еще проживет «Постскриптум», по крайней мере, в том качестве, в котором существует сейчас?
— Мне уже пару лет назад задавали этот вопрос. Тогда я сказал, что программа будет выходить, пока Путин будет президентом: коль скоро Путин уходит в 2008 году, и раз уж я совпал с эпохой Путина, то до мая 2008-го я программу доведу, а потом, может быть, займусь чем-то другим. Но, судя по рейтингам, по отзывам людей, чьим мнением я дорожу, по откликам за рубежом, где тоже смотрят «Постскриптум», я понимаю, что программа еще очень жива. И было бы глупо искусственно ограничивать срок жизни живого, дееспособного, конкурентного и вполне спортивного организма.
Если посмотреть на рейтинги, в которых, кстати, «Постскриптум» постоянно занимает первые строчки, можно с уверенностью говорить о том, что у программы еще очень большой запас прочности. Кстати, на американском канале IBC была такая программа-долгожитель «Ночная линия», вел ее известный журналист Тэд Коппол. Так вот эта программа выходила в эфир с неизменно высокими рейтингами 27 лет! Возвращаясь к «Постскриптуму», скажу так: в июне программе исполнилось десять лет и расставаться с ней в ближайшие годы я не собираюсь.
— Недавно Владимир Познер заявил, что «у нас на ТВ, и не только на ТВ, не существует свободы слова». Как вы работаете в условиях несвободы?
— Вы знаете, такая оценка предполагает, что где-то есть идеальная свобода слова. Но свободы слова как данности вообще не существует. Это постоянно меняющаяся величина, вещь относительная. Не могу сказать, что когда-то она у нас полностью была, а теперь ее полностью нет. Как правило, свобода слова есть всегда для кого-то, а для кого-то ее в этот момент нет или не хватает. Возможно, эталоном был конец 80-х-начало 90-х годов: тогда государство само финансировало издания, которые боролись против этого государства. Например, «Московские новости» финансировались ЦК КПСС, но при этом были флагманом антикоммунистической революции в России.
— Хорошо, сформулирую вопрос иначе: как вам работается в условиях относительной свободы слова?
— Когда я пришел на телевидение в 1998 году, оно было сплошь либеральным, проельцинским и прозападным. А я стал делать программу нелиберальную, антиельцинскую и непрозападную. Многие прогнозировали тогда: вашу программу закроют — с таким набором взглядов вы не сможете быть на телевидении в современной России. Это свобода слова?
Помогло мне то, что уже тогда страна стала уставать от того курса, который проводился сверху. Начали сдвигаться общественные настроения и ожидания. И мой приход на телевидение, видимо, тоже был своего рода проявлением этого. Общество наелось реформаторской, некритично прозападной политики. И уже наелось самим Ельциным. И то, что я говорил об общественных и национальных интересах, все больше становилось мейнстримом. И я надеюсь, что способствовал формированию этого мейнстрима.

Владимир Рудаков